- Не знаю, может, на следующей неделе,- рассеянно бросил Богусь, направляясь к калитке.- После первого. Сориентируюсь, что да как с моими делами, позвоню и приглашу тебя на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике.

- Но я ведь давала тебе свой номер!

- Я его посеял, вместе с записной книжкой. Ничего страшного. До встречи, моя милая!

И ушел, оставив Тереску у калитки. Только на углу улицы оглянулся и помахал рукой...

"Мелюзга,- снисходительно думал Богусь, направляясь к автобусной остановке.- Зеленая еще, никакого опыта, да и малость со сдвигом. Если бы не глаза и фигура, ноги бы моей больше здесь не было".

"Моя милая",- в упоении твердила про себя Тереска, возвращаясь тропинкой от калитки.- Он сказал "моя милая"... "До встречи, моя милая"...

Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и привалилась к косяку.

Так... Не захотел смотреть фотографии. Сказал, что в следующий раз. Значит, еще придет. А не приходил, потому что не рассчитывал ее застать. А теперь придет. Придет непременно. Иначе зачем обнимал ее? Еще и назвал "моей милой".

Тереска стояла, прислонившись к двери, и упивалась своим счастьем. Однако упоения хватило хоть и надолго, но не навсегда. Сначала оно как бы помутнело, потом как бы дало трещину, а потом сквозь эту трещину хлынул поток сомнений. Сумерки воцарились не только в освещенной предвечерними лучами прихожей, но и в ее душе. Почему он, собственно, так спешил? Если уж пришел, если уж застал ее дома, если сегодня такой прекрасный воскресный день...почему не остался? Не проявлял никакой радости, скорее недовольство, смотрел на нее как-то насмешливо... Не разочаровался ли? Ну ясно, еще бы, когда она вела себя как идиотка!

Тереске стало нехорошо, в горле застрял какой-то ком, да что там ком целая тыква! Еще немного, и она умрет от удушья, если немедленно, сейчас же не поделится с кем-нибудь своими ужасными впечатлениями! Сомлеет, лопнет или начнет биться головой об стену.